Экстренный вызов

Заполните, пожалуйста, форму. Наши специалисты свяжутся с вами в ближайшее время.

Записаться на прием

Заполните, пожалуйста, форму. Наши специалисты свяжутся с вами в ближайшее время.

Задать вопрос

Заполните, пожалуйста, форму. Наши специалисты свяжутся с вами в ближайшее время.

Введите код, указанный на картинке *

Расстройство психической деятельности при алкогольном параличе

С.С. Корсаков


Скидка 10%

Частные случаи амнезии

09.01.2012 / Ваша библиотека

Вообще наблюдение над поправлением тяжелых случаев амне­зии может дать много интересного для определения качественных отличий разбираемой нами формы. Нам пришлось наблюдать ход этого поправления в одном случае. У этого больного первоначаль­но была полная потеря памяти недавнего в той форме, как мы ее описали. Затем через год от начала болезни он начинает понемно­гу запоминать, он уже узнает меня в лицо, может узнавать вещи, предметы; запоминает то, что с ним было недавно, но не имеет возможности определить время, когда что было, и по-прежнему часто повторяет одно и то же. Читать он почти не может, так как прочтенное сейчас забывает, хотя теперь при виде того, что им уже было прочитано, может сказать, что это уже он читал, — но что именно там написано, определить не может. В то же время ему иногда припоминается и кое-что из того, что было в самый тяжелый период его амнезии: вдруг какое-нибудь событие, совер­шившееся за это время, явится в его сознании, и он его описы­вает совершенно согласно с действительностью. Однако эти вос­поминания являются еще как-то без всякого влияния его соб­ственной воли и без последовательности между собой. Стимулом для того, чтобы что-нибудь из этого прошедшего явилось в созна­нии, служит обыкновенно какое-нибудь внешнее сходство впечат­лений данной минуты с забытым впечатлением. Произвольно вос­становить в сознании целый ряд последовательных событий за протекшее во время болезни время больной не в состоянии; у него есть из этой жизни отдельные эпизоды, но который из них был раньше, который позднее, больной не помнит. Однако, если уже раз больной вспомнил какое-нибудь событие из этого темного для его сознания периода болезни, то это событие он у>йе потом будет в состоянии и активно вспоминать — оно делается достоянием его сознательной жизни. Таким образом, мало-помалу этот темный период начинает наполняться воспоминаниями о событиях. Эти воспоминания все еще далеко не тверды и не совсем ясны; дело в том, что вспоминаются не только события, но и слова, которые говорились при больном, и, может быть, даже его собственные фантазии, — все это теперь сделалось достоянием сознательной жизни, но все это составляет малосвязный хаос, тем более что когда какое-нибудь событие и вспоминается больному, он не в состоянии решить, действительно ли это было или это только ему думалось. След от реального факта, действительно существовав­шего, мало разнится по своей интенсивности от следа, оставлен­ного сновидением или просто мыслью самого больного. Ввиду этого он считает часто за действительность то, что только суще­ствовало в его воображении. Когда такого рода воспоминаниями наполнилась до некоторой степени темная область первого года болезни, заметно стало, что больной начал приводить эти воспо­минания в известную связь. Однако связь эта выходила совершен­но несогласная с действительностью. Это сделалось особенно рез­ко на третьем году болезни, когда больной стал высказывать лож­ные бредовые идеи. Так, он говорил, что знает, что его отравили. Отравили его свинцом, и он помнит, как именно я сказал это в самом начале его болезни. Он помнит даже, как его отравили — налили уксуса на свинцовую доску. Это ему сказала уже во вре­мя его болезни та самая особа, которая его отравила,— она была у него, больного, и говорила ему это (эту особу больной реши­тельно не видал во время болезни). Эта особа будто бы потом умерла от злобы, что не удалось отравить до смерти, и т. п. Боль­ной говорит, что так ему кажется, что он думает, что это так и было, но соглашается, что пожалуй, он смешивает то, что дейст­вительно было, с тем, что ему тогда слышалось и что он сам ду­мает в настоящее время. Затем у больного во время его болезни пропали 2 монеты из собранной им коллекции. Когда он стал поправляться, он очень огорчился, узнав, что этих монет нет. Дня через 2 после этого он уже утверждал, что эти монеты взял его зять, и с большими подробностями рассказывал, как зять прихо­дил к нему, показал ему монеты и сказал: «Не видать тебе их больше». Повторяя этот рассказ, больной совершенно убедился в верности его и решительно не слушал никаких уверений, что это­го никогда не было. Таким образом, больной населил фантастиче­скими фактами темную область прошедшего, другими словами, у него развился бред. В то же время собственно память у него вос- становлялась. Так, на третьем году он уже хорошо помнил все, что делал в течение дня, хотя читать все еще не любил, так как мало запоминал прочитанное.

Очень может быть, что такое течение поправления амнезии в этом случае было не совсем правильное и именно потому, что больной, поправляясь от своей болезни, мало-помалу стал опять пить вино в порядочном количестве —в третий год болезни он выпивал уже до двух бутылок красного вина в день. Может быть, некоторую долю в развитии бреда у больного можно приписать и этому продолжающемуся злоупотреблению спиртными напит­ками.

В другом случае поправления от тяжелой алкогольной амне­зии, который мне пришлось наблюдать, развития бреда, по-види­мому, не было. В этом случае мне пришлось видеть больного толь­ко на пятом году после его заболевания. Это был присяжный поверенный, который чрезвычайно сильно пил до 1881 г. В 1881 г. он заболел какою-то лихорадочною болезнью, после которой раз­вилось глубокое расстройство психической деятельности и пара­лич нижних конечностей. Больной был помещен в больницу, и, по его словам, через несколько месяцев параличи прошли, но с тех пор он страдает глубоким расстройством памяти, которое, впро­чем, постепенно проходит. Первое время по выходе из больницы он решительно ничего не помнил из того, что делалось вокруг него — все сейчас же позабывалось им. Однако умственные спо­собности его были настолько хороши, что он мог хорошо испол­нять должность корректора одной газеты; в каждой данной строч­ке он мог определить все ошибки, которые в ней есть, а чтобы не терять строки, он делал последовательные отметки карандашом: не будь этих отметок, он мог бы все время читать одну и ту же строчку; место, где он жил, новых знакомых он решительно не узнавал. Когда газета, в которой он принимал участие, прекрати­лась, то он остался без занятия, и тогда наступили для него тя­желые времена, о которых он сохранил смутные воспоминания. Мало-помалу, однако, память понемногу восстанавливалась, и он через четыре года после начала болезни начал опять вести неко­торые дела в качестве присяжного поверенного. В это время мне и пришлось его видеть первый раз. Это был 40-летний мужчина, хорошо сложенный; признаков бывшего паралича у него не было никаких; ноги были крепки, пателлярные рефлексы хотя слабы, но все-таки были; только на подошвенной поверхности большого пальца ноги была нечувствительность к индуктивному току. Что же касается до памяти, то она была очень сильно расстроена. Вольной с большим трудом вспоминал то, что недавно случилось. Разговор, который он вел вчера, забыт им сегодня. Вчера он за­нимался, разбирал бумаги данного дела, а сегодня он решительно не помнит, что это за дело, насчет чего оно, и т. д. Если ему нуж­но что-нибудь сделать завтра, то он, ложась спать, должен напи­сать это и поставить на видное место, иначе он и не вспомнит, что ему следовало делать. Само собою разумеется, что такое посто­янное забвение всего, что с ним случается, ставит больного в положение очень тяжелое. Однако он сам заметил, что это не есть полное забвение, а только неспособность воспоминания по собст­венному произволу — и вот вся его хитрость идет на то, чтобы ставить себя в условия, благоприятные для воспоминания. Так например, идет он защищать дело (впрочем, клиенты его большею частью нетребовательные люди) и когда становится на свое мес­то, то решительно не может припомнить, о чем будет речь, хотя прочел дело накануне. Но, чтобы не быть в неловком положении, он: 1) пишет себе конспектик и, когда его читает, подробности дела восстанавливаются перед ним, и 2) старается говорить так, чтобы избегать фактических подробностей, а говорит общие мес­та, удобные во всех случаях. Он говорит, что ему удается таким образом порядочно проводить дела, тем более, что раз у него есть исходная точка, он может рассуждать правильно и приводить ра­зумные доводы.

Другое тяжелое положение его бывает тогда, когда, например, при встрече с кем-нибудь ему напоминают о вчерашнем горячем споре, который он сам же вел; он решительно не помнит, что это такое, зачем этот вопрос. Но, зная слабость своей памяти, он ста­рается как-нибудь устроить, чтобы тот, кто говорит ему, сам вы­сказал ему, в чем дело. Он отвечает общим местом и ставит сам вопрос, и мало-помалу ему вспоминается вчерашний спор, хотя нерельефно, не образно, но так, что он может продолжать разго­вор на ту же тему, не высказывая противоречия с тем, что вчера говорил. Однако в его собственной голове постоянно копошится вопрос: «Да то ли это, что я вчера говорил? Может быть, я вчера говорил совершенно противоположное?», но, как говорит больной, все его знакомые уверяют его, что он не ошибается, что он после­дователен, что он говорит, всегда держась одних и тех же принци­пов, и противоречия в его словах нет. Это соответствие его слов и догадливость удивляют самого больного; он говорит, что почти ежеминутно бывает в таком положении, что думает: «Ну, черт возьми, теперь совсем попался, — решительно не помню, о чем тут разговор», и все-таки, мало-помалу дело ему выяснится и он скажет то, что следует. Это дает ему некоторую уверенность, и потому за последнее время, хотя мало помнит, но все-таки стал общительнее и не стал бояться встречаться с людьми. Впрочем, он заметил, что теперь он все-таки больше помнит, чем прежде: большую часть событий он помнит, хотя воспоминание это какое- то общее, неопределенное — подробностей, как он ни старается, он не в состоянии припомнить, если же благоприятный случай встретится, то часть этих подробностей восстановится в его созна­нии, хотя с такой нерельефной окраской, что он никогда не может утверждать, что так это и действительно было.

Эта слабость памяти касается главным образом событий, т. е. изменений во времени; что же касается до пространственных вос­приятий и зрительных впечатлений, то они вообще гораздо лучше помнятся. Больной один ходит lio улицам и узнает сразу дом, где уже был, может на память нарисовать дом, где живет, дачу, где прожил лето, узнает всех новых знакомых, но разговора, который он вел с этими знакомыми, он решительно не помнит и даже не помнит, что он вел когда-нибудь разговор.

По временам больному припоминаются события, бывшие в пе­риод его тяжелого состояния: большею частью какое-нибудь слу­чайное впечатление по сходству вызывает вдруг целый ряд ассо­циаций из прежней жизни, и часто это суть воспоминания обид, перенесенных в то время. Больной чувствует эти обиды, но по его уверению как-то вяло, не энергично. Затем эти тяжелые пред­ставления исчезнут. Вообще, по словам больного, он «с большим трудом устанавливает непрерывность представлений в себе», пред­ставления как будто случайны и отрывочны, но тем -не менее — что замечательно — больной все-таки не противоречит себе. С внешней стороны кажется, что он говорит, придерживаясь опре­деленного плана, а он сам только следит за тем, чтобы говорить одно за другим, а если его спросить, о чем начался разговор, то он решительно не будет в состоянии ответить. Ввиду этого и чте­ние для больного невозможно: он прочтет 2—3 страницы, а потом уж ему нужно возвращаться к началу, чтобы вспомнить, о чем была речь.

Сознавая свое состояние, больной старается анализировать его, но этот анализ его носит черты расстройства памяти: он все вер­тится около одного и того же, повторяя по нескольку раз выска­занное. Эта наклонность к повторениям заметна и в его речи, так что в общем речь его представляется речью сильно поглупевшего человека.

Он сам сознает, что живости, жизненности в нем нет. Вспоми­ная, чем он был прежде, он чувствует глубокую разницу: прежде он был горячий, энергичный человек, возмущавшийся горячо не­справедливостями, теперь он почти не возмущается — в нем какое- то особенное хладнокровие, но не вследствие силы, не вслед­ствие особенной высоты миросозерцания, а вследствие слабости жизненных порывов.

Для более рельефного представления его душевной жизни я привожу письмо его. Нужно заметить, что я много раз просил его описать свое состояние, как он его понимает, но более того, что следует ниже, он не мог написать.

«16 мая 1886 г.

Перед тем как идти к вам, я должен что-то написать о себе. Мне лучше во всех отношениях, но не скажу, что я вполне жизнен. Текущим я заин­тересован всегда меньше, прошлое (больное) привлекает к себе больше, и потому часто бывает так, что какой-нибудь рассказ посторонний вызывает в памяти целый год жизни, такой притом год, когда беспамятство мое было для всех как факт, да и сам я едва ли смотрел на себя как на годное. Бы­вало так, что события крупного ничтожества волновали меня, ненадолго, ко­нечно; а бывало и так, что очень важный факт, как, например, выгон с квартиры в полночь, я переживаю с образцовым равнодушием, без всякого болезненного сознания собираюсь итти в частный дом с мыслью заявить там, чтобы позволили переночевать, и только... Дальнейших же соображений ровно никаких не было во мне. Меня, конечно, воротят, уложат спать, и на другой день все забыто, искренно забыто. Теперь, когда это и многие подоб­ные факты проходят в моем сознании, я на всю обстановку их смотрю так, как будто они по значению своему так же дешевы, как и пыль на улице: сколько угодно глотай, никто не скажет: «Подожди усердствовать!» Но не скажу, чтоб с этим прошлым я расстался решительно и навсегда. Довольно часто бывает так: окружающие ведут разговоры, не имеющие никакого от­ношения ко мне, и вдруг фраза какая-нибудь выгоняет из забытья длинный ряд последовательных фактов за месяц и более. Понятно, что на другой день я опять бессвязною с прошлым жизнью живу... Теперь это очень стран­ным представляется, что, очевидно, зависит от правильного отношения к пе­режитому (извините за это храброе выражение!). Вообще я с большим тру­дом устанавливаю в себе непрерывность представлений: выходит все, буд­то голова моя и я не всегда дружны в мыслях, хотя не могу указать на какое-нибудь резкое противоречие (на несколько минут вышел перерыв и я не мог, садясь вновь за письмо, определить, на чем я остановился). Итак, я выгляжу чем-то заинтересованным, но, право же, жизненно тревожащего или, вернее, встряхивающего ничего нет для меня, хотя в мыслях быстро проходят события когда-то острых беспокойств. Я не объясняю это равно­душием к жизни и себе, на такую стоическую высоту взобраться без со­знательного мужества невозможно, я объясняю это более просто: я не в силах охватить текущую жизнь потому, что от прошлой ничего интересного не имею. Очевидно, стало быть, что я на каком-то перепутье или, вернее, в столбняке с стихом: сердце пусто, празден ум (продолжение же не подхо­дит потому, что... «жизни шум» понимаю немножко — он не томит меня тос­кой), притом же решительно затрудняюсь, что выбрать (для начинки?) за­селения этих необходимых для жизни территорий (разумея ум и сердце без сказуемых). Искренно желаю, чтоб трагедия и водевиль отсутствовали, а был бы лишь простой, но величавый эпос. Это я постараюсь положить в основу новой жизни, не определяя заранее ни того, что она (жизнь) сама в себе, ни того, что именно пригоднее для нее. Страшусь лишь злоупотреб­лений жизнью и в жизни, хотя бы и ясно из прошлого, до каких очарова­тельных (можно и слово «чумовых» пустить в оборот) прелестей доводят они нашего брата гражданина, щедро увеличивавшего государственный сбор с питий, продаваемых и явно, и тайно. Таким образом для меня вовсе не представится странным, если в данное время жизни я признаю себя лишь формою для личности, но не совсем личностью с определенным «я», и «мое».

Все это, прочитанное мной еще раз, не уяснило, однако, моего положе­ния внутренного. Для житейского обихода я ни недостаточен, ни достато­чен. Просто-напросто жалкая посредственность сказывается. В то же время я представляю, что был еще в горшем положении, когда безнадежность была вовсе не праздною мыслью. Стало быть, теперь мне лучше, и я сам лучше. А раз начало хорошо, мне, уже достаточно искусившемуся, продол­жение рисуется более лучшим».

Из этого письма мы видим, что резонерство у больного поря­дочно развито, что стремление заменить формой действительную сущность очень заметно, заметна склонность к выспренному тону; словом, есть признаки ослабления умственной деятельности.

Действительно, наряду с амнезией, как мы видели, существу­ют у такого рода больных и другие признаки ослабления умствен­ной деятельности, именно, прежде всего отсутствие живости инте­ресов, полное отсутствие умственной энергии, доходящее в иных случаях до очень большой степени. Наряду с этим, несмотря на то, что сохраняется способность делать поверхностные суждения как будто правильные — глубина мысли исчезает, делать глубо­кие выводы больные не могут; умственный горизонт их резко па­дает, так что присутствие слабоумия в большей или меньшей степени можно констатировать во всех таких случаях.

Что касается до настроения таких больных, то оно бывает раз­нообразное. Чаще оно индиферентное, но бывает и грустное, и веселое. У одного больного (наблюдение 3) настроение несколько месяцев подряд было апатичное, грустное, плаксивое, затем весе­лое, но с таким же вялым весельем, как вяла была грусть. Чаще всего заметно, что настроение меняется, смотря по тем впечатле­ниям, которым подвергается больной в данную минуту: так, если заговорить с ним о печальных предметах, он может сделаться грустным, расплакаться, затем завести разговор о веселом — он сделается весел, расхохочется, начнет и сам рассказывать анек­доты.

У большинства больных заметны резкие признаки неврастении в виде большой утомляемости нервной системы; она выражается или тем, что больной делается раздражительнее после долгого влияния на него впечатлений, или в том, что является какое-то беспокойство, тоскливость. Нужно прибавить, что и эти больные обыкновенно ночью раздражительнее, ажитированнее, чем днем. Они большею частью до утра не засыпают и в это время бес­покоят окружающих однообразными вопросами, требованиями и т. п.

К неврастеническим явлениям относится и особенность, встре­чающаяся часто у таких больных; это особенная боязнь к пере­движению: боязнь, что их уронят, что они упадут. Иногда это ощущение долго мучит больного: после того как его положили на место, он все повторяет окружающим: «А что —я не упаду?» Не­которые больные, кроме того, бывают довольно упрямы, не хотят принимать лекарство и т. п., большею частью мотивируя это тем, что еще не время, что примут через 5 мин, а проходит 5 мин — они опять повторяют то же.

Описанная форма ослабления умственной деятельности с наи­более выраженной амнезией бывает, как мы сказали, часто при алкогольном параличе. Степень ее, впрочем, далеко не всегда оди­накова. В некоторых случаях амнезия бывает чрезвычайно глубо­кая, в других, напротив, амнезия неглубока: хотя больной и позабывает все очень скоро, но тем не менее не так быстро, как мы только что описали; иногда забывается не все, а самые круп­ные впечатления остаются в памяти. Бывает и так, что собствен­но факты помнятся, но теряется способность локализировать их во времени. Словом, степени расстройства вариируются; с одной стороны, это происходит от глубины болезни, с другой — от того, в каком периоде мы встречаем больного, потому что, как мы ви­дели, восстановление здоровья сопровождается увеличением па­мяти.

Развитие этой формы психического расстройства большею частью тесно связано с развитием параличных явлений. В некото­рых случаях оно, впрочем, является раньше параличных явлений, хотя вообще незадолго, и есть, таким образом, первый признак болезни. В редких случаях оно является вслед за состоянием острой спутанности сознания, т. е. первоначально психическое расстройство выражается в спутанности, бреде, галлюцинациях, а потом бред, галлюцинации исчезают и остается расстройство па­мяти. Дальнейшее течение зависит от интенсивности болезни. В тех случаях, когда дело начинается остро и причина, вызвав­шая болезнь, исчезает, организм жизнеспособен и понемногу укрепляется — происходит и восстановление памяти. Дошедши до высшей степени упадка в период наибольшего развития всех других явлений алкогольного паралича, память начинает восста­навливаться; иногда это совершается довольно быстро, в течение нескольких месяцев, после которых нельзя заметить признаков амнезии, а остаются только симптомы раздражительной слабости психических центров. Однако это бывает только в случаях не очень тяжелых. В случаях тяжелых восстановление хотя и идет, но совершается крайне медленно, так что даже через несколько лет можно заметить глубокие расстройства памяти. Примеры того мы приводили. В таких случаях всегда почти можно заметить и порядочно выраженное слабоумие, т. е. слабость соображения, а в некоторых случаях развиваются и бредовые идеи. Мы уже при­вели такой пример (см. ниже наблюдение 1); в другом случае (3) через год после существования глубокого расстройства памяти также стали заметны признаки понижения уровня миросозерца­ния больного: он стал впадать то в особенно легкомысленное состояние, — не стесняясь, говорил о своих половых потребно­стях, — а потом, когда этот период прошел, стал тосковать о гре­хах своих, причем самый большой грех видел в том, что он вскры­вал трупы в воскресенье и на святой неделе; по целым дням читал молитвы и т. п.

В других случаях, когда болезнь сама по себе ведет к исто­щению организма, расстройство памяти делается все глубже и глубже. Потеря памяти не ограничивается уже только недавними впечатлениями, а захватывает и отдаленные; присоединяется рез­ко выраженная спутанность, сознание делается очень неясным, соображение все вялее и вялее; иногда из всего психического за­паса остаются только самые примитивные идеи, давно заученные привычки. Наконец, позабываются слова и значение вещей, раз­вивается спячка и почти полное отсутствие проявления душевной жизни; в конце концов и физическая смерть не заставляет себя долго ждать.

Только что описанная форма амнезии была замечена и други­ми исследователями, наблюдавшими алкогольный паралич. Еще М. Гусс в некоторых своих случаях отмечал, что память больных крайне слабела. Затем другие авторы тоже об этом упоминают, хотя большею частью неопределенно. Шарко в своей лекции об алкогольном параличе говорит тоже, что больные позабывают все только что случившееся. Этингер упоминает об этом расстройстве коротко, именно только то, что у некоторых больных очень слабе­ет память. Более подробно высказывается Бриссо. Вот его слова: «Почти всегда, особенно у женщин, можно заметить расстройство интеллекта, настолько характерное, что по нему можно сделать диагностику в сомнительных случаях. Главным образом характер­на потеря памяти: неполная — по отношению к давнишним ве­щам, и полная — к недавним. Больные вследствие этого делаются равнодушны ко всему, что их окружает; понимают они, однако, все, что им говорят, и отвечают осмысленно, но они тотчас же забывают разговор и, если к ним обратиться снова с тем же во­просом, на который они сейчас ответили, они отвечают совершен­но то же самое, не сознавая, что уже дали ответ на этот вопрос. Эта амнезия напоминает старческую амнезию».

В диссертации Руйара, в которой, между прочим, рассматри­ваются и алкогольные амнезии, и в диссертации Бабиле, специ­ально посвященной алкогольным амнезиям, мы не находим сведе­ний по интересующей нас форме. У Бабиле, впрочем, в двух слу­чаях описаны аналогичные расстройства памяти, но так коротко, что можно только заключить, что у этих больных это расстройство памяти было, но о его характерных свойствах нельзя составить никакого представления. Более характерно описано расстройство памяти Дрешфельдом в его последней заметке по алкогольному параличу, но все-таки очень коротко.



← назад   к оглавлению   вперед →



Получите скидку на очищение организма. Скидочный купон придет на эл.почту:
Двойное очищение — всего 5600 руб.!
Бригада наркологов «Алкодоктора» готова выехать к вам на дом круглые сутки. Разработанная нами методика двойного очищения полностью выведет токсины и алкоголь из крови и внутренних органов пациента.
Адрес:
Москва, бул. Осенний, 15
Телефоны приемной:
+7 495 956 42 62
+7 495 956 42 62
5 причин лечиться у нас
  1. У нас лучшие доктора и оборудование
  2. Лечение 100% гарантирует результат
  3. Мы заботимся о том, чтобы вам было комфортно и приятно
  4. Оказываемые нами услуги строго конфиденциальны
  5. У нас лечиились выдающиеся люди и деятели эстрады
Частые вопросы

Хотите узнать больше о нашей клинике? Что-то осталось непонятным? Возможно, вы не первый, кто спрашивает об этом. Специально для таких случаев, мы составили список часто задаваемых вопросов.

Как происходит лечение?

Не навредят ли мне лекарства от зависимости?

Могу ли я лечиться дома?

А вдруг кто-нибудь узнает о моей болезни?

Мой муж/сын болен алкоголизмом. Можете ли вы его вылечить?

Все вопросы и ответы